«Ребис, или Тайна Алхимика», Том 1: Молельня

РЕБИС, или Тайна Архангела¹

Невзирая на течения моды, страх показаться смешным и экономические кризисы, самым популярным воспоминанием об экскурсии по чарующему месту Мон-Сен-Мишель², по словам местных торговцев, до сих пор остаётся непобедимый «снежок»³ нашего детства, глядя на который, мы видим миниатюрное рельефное воспроизведение одной из жемчужин французского наследия, заключённое в стеклянный шар!

В чём причина столь бесспорного успеха такой безделушки, почти смехотворной в сравнении с её прототипом?

Конечно, посещение Мон-Сен-Мишеля в зрелом возрасте из возвышенных побуждений, культурных или религиозных, также предоставляет случай — на обратном пути — подойти к «торговцам храма» и поддаться вполне извинительному искушению воплотить в жизнь свои детские фантазии и, наконец, приобрести известный культовый предмет, экскурсионный сувенир, в покупке которого нам иногда отказывали наши не склонные к китчу родители. И надо признать, что Мон-Сен-Мишель с его пирамидальной формой сам по себе имеет идеальные очертания для такого рода безделушки, этого скромного трамплина к мечте...

Однако все эти объяснения не сообщают о главном, о той подлинной силе очарования, той связи, которая устанавливается между каждым из нас и тем, что поистине похоже на волшебный хрустальный шар, поскольку он осуществляет своё магическое действие по нашему желанию и никогда не обманывает наших ожиданий.

Разумеется, зрелище всегда одно и то же, хотя мы и можем по желанию воспринимать его в зимнем или летнем виде... Но мы никогда не утомляемся, нас всегда интригует и притягивает этот маленький мир в стеклянном шаре. Мы никогда его не забываем полностью и расстаёмся с ним только тогда, когда нас доводят до последней крайности повторяемые супругой угрозы о разводе, безмолвные пренебрежительные взгляды детей и непонимание друзьями этой слабости, противоречащей элементарным правилам хорошего вкуса.

Почему тогда мы сознательно принимаем все эти риски, ставящие под угрозу наше домашнее спокойствие, и храним эту безделушку, этот хрупкий пылеуловитель? Она может послужить разве что в качестве пресс-папье на нашем постоянно заваленном столе, который вполне обошёлся бы без такой надоеды.

Признаемся: может быть, нами движет безумная надежда увидеть однажды, как она чудесным образом обретает жизнь, оживает под взглядом наших недоверчивых глаз и становится верным отражением в настоящем времени давно оставленного нами подлинного Мон-Сен-Мишеля, находящегося в сотнях километров от нас?

Если говорить более серьёзно, то смутно и инстинктивно мы предчувствуем, что за этой игрушкой, возможно, скрывается истина более глубокая, подобная тайне...

Это — тайна Мон-Сен-Мишеля, без всякого сомнения, справедливо названного «Жемчужиной Запада», но также и более неуместная тайна миниатюрной копии «Чуда Запада» — другое название Мон-Сен-Мишеля — маленького стеклянного шара, упрямо напоминающего о себе и пьянящего сувенира из нашего детства. Впрочем, это — не единственный случай, когда игра, пустячный предмет, почти бесполезный, хотя и всем известный, несёт в себе некое послание, даже некую форму мудрости: можно вспомнить о картах Таро, или об игре в гуся⁴, или о классиках⁵ — все они содержат в себе богатую инициатическую символику, согласно мнению специалистов в области гуманитарных наук.

Как это ни парадоксально, но наш детский сувенир, привезённый из Мон-Сен-Мишеля, хранит в себе великую тайну, которая безусловно его превосходит и представляет собой не что иное, как надежду, ровесницу человечества, которая с течением времени принимала разнообразные формы в соответствии с изменениями цивилизаций: быть способным унести с собой частицу этого мира.

И прежде всего, почему бы и нет? Почему бы не взять отражение своей жизни в вечность?

Кажущаяся несоразмерность ставок не поразит нас, если мы немедленно подумаем о египетских фараонах, которые брали с собой в могилу предметы повседневной жизни — в натуральную величину или, что чаще, в миниатюре, — к величайшей радости современных археологов, или вспомним о китайских императорах, приказывавших изготовить целые армии глиняных воинов.

Или же лучше оживим в памяти воспоминание о «жемчужине бессмертия» даосских мудрецов, сянь⁶.

В действительности этот скромный и простецкий «снежок» притягивает детей и взрослых, поскольку он представляет собой универсальный символ, который наше глубочайшее бессознательное быстро распознаёт, однако же оно не может назвать его имя
и в то же время не желает более расставаться с ним: Ребис.

Или, скорее, один из ликов Ребиса.

Вероятно, вам этот термин никогда раньше не встречался? Сейчас мы попытаемся его объяснить.

Ребис в алхимии, так же как и другие термины Высшей Науки, имеет много значений, которые более дополняют друг друга, чем противоречат. Самый распространённый пример этого множества мирно сосуществующих смыслов касается использования термина Меркурий: одновременно это — древний бог, известный металл, универсальное алхимическое начало, место которого между Сульфуром и Солью, которое рождается от соединения стихий Воздуха и Воды.

Итак, что же означает Ребис, эта тайна архангела?

Таинственная двойная (на латыни bis) вещь (res) возникает в результате соединения противоположных взаимодополняющих начал, таких как Небо и Земля, Мужское и Женское или, особенно, Ангел и Дракон. Её часто изображают в виде загадочного Гермафродита, один вид которого беспокоит, требует объяснения, порождает вопросы.

Он напоминает одновременно как двуликого латинского бога Януса, так и Инь и Ян китайского даосизма.

Поэтому Ребис по определению двойной: парадоксальным образом одновременно он — то же самое, что и оригинал, и в то же время иной, прежде всего потому, что мы, конечно, получили этот оригинал путём воспроизведения, но тем не менее мы не стали им Иероним Босх. Сад наслаждений и даже не отождествились с ним полностью. Это то, что философы называют различием между «субъектом» и «объектом», отправной точкой любого размышления. Конечно, сразу же можно также вспомнить о клонировании и о спорах, которые оно вызывает.

То же самое касается Малого Алхимического Мира, Микрокосма, отражения Большого Мира, Макрокосма: он такой же, но, кроме того, маленький.

Совершенно не осознавая масштаб события, когда мы приобрели этот скромный стеклянный шар, мы обогатили нашу маленькую личную вселенную главным алхимическим символом, хотя он и не известен, в том числе специалистам, как это бывает со всеми подлинными тайнами Жреческого Искусства, Алхимии. Сувенир открывает тайну своей способности очаровывать и явно принимает облик Малого Мира, Microcosmos на греческом.

Но каков же в действительности этот неизвестный, этот Малый Мир, который Алхимик пытается создать или воссоздать?

Давайте сперва уточним, что этот термин, эта идея обладает своими «дворянскими грамотами и титулами», унаследованными от герметического текста, который нельзя не упомянуть и который известен всем Философам, поскольку он излагает самые широкие и общие принципы Высшей Науки: речь идёт об «Изумрудной Скрижали»⁷, которая была написана образцом для любого Посвящённого, Адептом в собственном смысле слова, Гермесом Трисмегистом⁸: «Истинно, без лжи, достоверно и в высшей степени истинно: то, что внизу, подобно тому, что вверху; и то, что вверху, подобно тому, что внизу, чтобы осуществить чудеса единственной вещи. [...]

Она восходит от земли к небу и снова нисходит на землю, получая силу высших и низших вещей. Посредством этого ты обретёшь славу всего мира, и поэтому вся тьма покинет тебя. [...] » Повинуясь импульсу, мы могли бы цитировать много текстов и формулировок, соревнующихся во всегда величавой формальной красоте выражения и, к сожалению, в отсутствии ясности.

Чему в действительности соответствует этот Ребис, обретение которого вознаграждает Алхимика за его терпеливые усилия?

«Алхимия — это не спагирия [...]
А ремесленные технологии металлургов и ювелиров скрыли изыскания жреческого и теургического порядка, вдохновлённые тайным учением античных Мистерий...» (Рене Алло. «Аспекты традиционной алхимии»⁹).

«Человек рождён от силы великого Иеговы и его idéa¹⁰, по его образу, и он также должен

привлекать к себе благодаря своей vis magnetica¹¹ все высшие и низшие силы; поэтому, он может представить себе в своём впечатлении всё, что он желает, поскольку в нём пребывают все идеи этого и будущего мира. [...]

Идея творения третьего космоса, такого, какой возможен для делателя в алхимическом смысле слова, или для адепта, [...] есть, как подчёркивает Джерард Хейм, единственное оправдание алхимической практики: он стремится показать человечеству все чудеса космоса и создаёт эликсир, в котором их можно увидеть». («Неизвестный розенкрейцер XVII–XVIII вв.: Федерико Гуальди или Огюст Мелех Хултазоб, князь Ахема»; Александр де Дананн, издание Archè Milano, 2006)¹²Un Rose-Croix méconnu entre le XVII e et le XVIII e siècle: Federico Gualdi ou Auguste Melech Hultazob prince d’Achem; Alexandre de Dànann, édition Archè Milano 2006.

Цель нашего трактата заключается именно в том, чтобы попытаться немного приоткрыть эту тайну, эту «вещь, скрытую с сотворения мира», по прекрасному выражению Рене Жирара, которая вынуждает нас совершить целое путешествие, паломничество, глубокое погружение в сокровищницу Западной традиции, но мы не запрещаем себе обращаться к более широкой перспективе, когда это кажется необходимым. Этот поиск также косвенно отражает путь самого автора, путешественника, лично приступившего к этому необходимому поиску Смысла самым тесным и полным образом в долгом внутреннем путешествии по крутым тропам каббалы и алхимии, которые в конечном итоге привели его на невероятный перекрёсток, где эзотеризм и мистицизм встречаются и объединяются.

Предлагаемую книгу можно рассматривать с разных точек зрения, в том числе и как традиционный и полный трактат о Высшей Науке. И мы надеемся, что после его прочтения читатель сможет подойти как можно ближе, благодаря интуиции, к реальности
Ребиса, который воплощает Тайну Архангела.

Теперь мы можем предоставить проницательности читателя эту гипотезу, которая на самом деле не так уж и удивит его вследствие своей логичности и интуитивно признаваемой истинности: Ребис, как философский двойник реальности, будет в действительности очень близок к несколько более известному ныне «панорамному видению умирающего».

То есть перед глазами умирающего проходит вся жизнь за доли секунды времени реального, объективного, но оставляющего в целости субъективное впечатление длительности благодаря любопытному явлению «расщепления». И такой опыт, фактически изменённое состояние сознания, можно вызвать искусственно, намеренно, и в особенности, его можно терпеливо и точно взрастить, как например, пророческие, инициатические и управляемые сновидения, в соответствии с традиционной терминологией. Эти весьма специфические сновидения ещё далеко не раскрыли весь свой потенциал, начиная с этой особой категории, именуемой осознанными сновидениями, которая на Дальнем Востоке составляет предмет йоги сновидения, один из тайных путей, позволяющих духу освободиться и вернуться к своему Источнику.

У Запада также есть своя тайная Традиция. Она процветала в тени религий Книги¹³ и периодически питает размышления мистиков, за пределами времени связывая их с иными религиозными перспективами и за пределами пространства с другим, восточным, полюсом, волнующе сближаясь с ним.

Всё не так просто: когда вы едете в аббатство Мон-Сен-Мишель, часто бывает довольно трудно различить линию горизонта, поскольку туман скрывает от взгляда скалу, расположенную на

самом краю этого «почти» острова... Однако главным для паломника, конечно, остаётся путешествие в самого себя, углубление своего мышления, пока он играет с опасностями моря, следуя по маршруту перевозчика.

Прибудет ли он благополучно, готовый вновь взойти на корабль и отправиться к другим, далёким берегам?

Камень лежит на камине напротив зеркала в позолоченной раме; он покоится возле стоящих часов...¹⁴

Он с честью украшает мою личную библиотеку, гранича с первыми томами, посвящёнными доисторическому периоду, с загадкой недавно открытого человека флоресского¹⁵, а также с тайной первой могилы, неандертальской, обнаруженной в Ля-Шапель-о-Сен: в ней было найдено скрючившееся тело в позе зародыша, следы охры, а также, вероятно, ложе из цветов. Обряд пережил загадочное исчезновение этой ветви человечества, которое, возможно, объясняется, вопреки предрассудкам, слишком большим объёмом черепа, что приводило к несчастным случаям при рождении. Но палеонтологи и исследователи также говорят и о других причинах, в том числе о войне с соперником — Homo Sapiens, человеком разумным, — который победил, уничтожив предшествующего гиганта, «рыжеволосого» человека. Но этот последний всё же оставил ему в наследство, перед тем как исчезнуть со сцены, несколько генов, позволяющих предположить моменты примирения и близости красного и чёрного, этих двух человечеств.

Что может означать присутствие в нас этого долгое время оспариваемого генетического наследия? Отмечены ли некоторые люди более, чем другие, этим наследием, иногда увлекающим их в сторону первородного греха для того, чтобы испытать моменты чистой общности с Матерью-Природой, обретая таким образом опыт всецело объединённого сознания? Гиганты всё ещё спят в нас?

Мой камень датируется той эпохой — эпохой Бодрствующих.

Однажды в воскресенье, прогуливаясь близ Кана в Нормандии по пляжу Мервиля, небольшого семейного бальнеологического курорта, на гербе которого, что неудивительно, красуется симпатичный морской конёк, я подобрал его среди обломков кремня, камня для добывания огня, выброшенных морем и ведущих своё происхождение, возможно, от обрушившегося утёса, который освободил путь волнам к забытой пещере.

Это — камень-скребок, напоминающий о ремесленных приёмах мустьерского периода¹⁶. Он использовался для выскабливания шкур животных. Эта операция имела большую важность в эпоху, которой не было известно искусство кожевников. Скребок сделан для правши, на первый взгляд он имеет грубый вид, но это — иллюзия, которая исчезает, как только берёшь его в руку, поскольку пальцы, особенно большой, прекрасно ложатся на своё место на нём, позволяя почти незамедлительно найти движение тела, выполнявшееся нашими предками.

По другую сторону от камина библиотека продолжается, окружая всё отданное ей пространство комнаты и мой камень, лежащий по соседству с сочинениями, которые, по крайней мере для меня, имеют эмоциональный аспект, столь же важный, как и их интеллектуальное содержание. Например, первый том старого издания «Философских обителей»¹⁷, подписанный Фулканелли, с оригинальными гравюрами.

Каково было моё удивление в тот день, когда я обнаружил в нём первое исследование, посвященное Особняку Саламандры¹⁸, ветхой усадьбе на улице О-Февр в Лизьё, которая была укреплена лишь незадолго до её исчезновения в огненном вихре, порождённом бомбёжками 1944 г.¹⁹!

Моя мать, чей дядя до войны жил в городе Св. Терезы²⁰ в большом средневековом фахверковом доме, который, как говорили, некогда оказывал гостеприимство самому епископу, так много рассказывала мне об этой улице из другой эпохи, где она когда-то воображала себя маленькой принцессой, играя посреди грязи и осмотрительно избегая мутного ручья, змеившегося посреди узкой мощёной улицы. Эта магическая книга стала не только эхом очень личной истории, частной жизни и семейных тайн, но она также обнаружила невидимые разветвления, простирающие свою сеть в моей памяти и воображении. Например, воспоминание, связанное с Бабушкой²¹, ученицей священника-чудотворца, аббата Нури, о котором говорили, что у него был странный взгляд, один глаз для Бога, а другой для дьявола. Фраза «один глаз для дьявола» происходила, несомненно, от речей муниципальной оппозиции, поскольку священник близлежащей деревни Сен- Дени-де-Майок годами занимал должность мэра Лизьё.

Что же касается другого глаза, то Божий глаз настолько ослепил его, что этот ревностный священнослужитель возмечтал об отождествлении своего малого мира Сен-Дени с его макрокосмическим образцом, божественным градом, освятив официально и согласно канону своё скромное поселение как Град Христа-Царя²².

Были собраны средства на строительство простой часовни и здания приёмной, которые всё ещё оставались недостроенными во время смерти священника в 1971 г.

Иногда говорят, что дождь роз²³, обещанный паломнику в близлежащей горделивой базилике Св. Терезы, находящейся в ведомстве кафедрального собора Св. Петра, материализуется, приводя удивлённого паломника, в обход произносимых шёпотом признаний во тьме склепа, в это строгое, совершенно скромное с виду, но возвышающее благодаря Духу Церкви Иоанна место — тайное и благоприятствующее осуществлению личных замыслов.

Я часто задавался вопросом, научился ли известный магнетизёр региона, господин Руайе,

своему искусству у аббата или по крайней мере поддерживал ли он какую-то связь с чудотворцем.

Этого целителя, умершего в 2010 г., превозносили средства массовой информации. Он сколотил состояние, которое вложил в конные заводы, где его хорошо знали и ценили, вследствие чего неизбежно вызвал к себе зависть и непонимание. Не было никаких расценок — каждый давал, сколько хотел, по средствам. Тем не менее его верная клиентура в конечном итоге усвоила привычку чрезмерной щедрости. Его огромный и очень богатый дом, в котором находился его кабинет для консультаций, возвышался у всех на глазах на холме Сен-Пэр-дю-Мон близ Кревкёр-ан-Ож. Никому не был виден ни бассейн, ни гараж с весьма экстравагантными автомобилями, однако можно было заметить, что с раннего утра к нему собиралась огромная очередь. Он упрямо держался своих предпочтений, хотя менялось его настроение, случались взлёты и падения. Как у любого другого. Один глаз для Бога, другой для Князя Мира Сего. Фактически его консультации и помощь, которые он щедро дарил, часто принимали форму события очень краткого, порой совершаемого в течение времени произнесения короткой молитвы. А люди обычно думают, что для достижения результата необходима продолжительная процедура, наподобие длительного ритуала экзорцизма, принятого на Тридентском Соборе²⁴. Многим действительно нелегко понять, что трансцендентное свободно от времени, в том числе от времени в его самых конкретных проявлениях. Мне довелось с этим человеком встретиться только один раз. Не дожидаясь моего вопроса, не спросив моего имени, к моему полнейшему изумлению он открыл мне источник своей Тайны, Аркан непостижимой простоты, доступ к внутреннему пути, солнечному и царственному, краткому, но и опасному, даже страшному. Поскольку он знал, что я уже обладаю этим знанием. Nihil novi sub sole²⁵.

Другая работа из моей библиотеки, гораздо менее известная, чем предшествующая, но, тем не менее связанная с ней благодаря дружбе, которую её автор поддерживал с единственным учеником Фулканелли, Эженом Канселье, очень дорога мне: «По ту сторону грамматики»²⁶ Филеаса Лебега²⁷.

Я полагаю, что сам господин Канселье любил называть этого сдержанного мыслителя и поэта «Алхимиком Слова». Они были соседями, но не в Нормандии, а в Пикардии, и покоятся рядом друг с другом на одном кладбище в Ля-Нёвиль-Во.

Филеас Лебег днём был земледельцем, а ночью — писателем; также он занимал должность мэра своей коммуны.

Этот удивительный человек обладал неким даром, способностью к изучению языков, которые давались ему с лёгкостью, приводившей в замешательство тех, кто знал его. Его изобильные и разнообразные произведения свидетельствовали о том, что и сочинительство было для него делом лёгким, возможно, слишком лёгким, поскольку на него не воздействовали веяния моды и влиятельные в то время литературные школы. Поэтому он никогда не пользовался благосклонностью светской или академической критики; кроме того, скромность его социального положения не являлась аргументом в его пользу в официальных кругах в соответствии с предрассудками того времени. Но усилия, прилагаемые им для того, чтобы возвыситься до звания «крестьянина вселенной», в качестве компенсации принесли ему признание Братства друидов Бретани²⁸, которые приняли его в свои ряды в качестве друида, друга и ученика, который по случаю является

составителем предисловий и переводчиком сочинений Каледвулха²⁹, иначе называемого Ивом Берту³⁰, Великого Друида Галлов и автора книги «Dindan an Dervenn Drouizel», или «Под дубом друидов»³¹, и других произведений, полных мудрости и поэзии, написанных как на бретонском, так и на французском языках.

Как свидетельствует его обширная переписка, эту необычайную личность многие люди высоко ценили и искали его общества, встречаясь с ним в частном порядке, но его известность была поистине международной: его знали во многих европейских странах, особенно в Португалии, а также в Греции, в стране, которая признала подлинную ценность его исследования Традиции путём изучения наследия романских или эллинских
языков. Филеас Лебег на очень ранней стадии начал сотрудничать с журналом «Atlantis», основанным Полем Ле Куром (Paul Le Cour). В то время этот журнал и одноимённая ассоциация объединяли так или иначе почти всех тех, кто сделал себе имя в области эзотерики. Эта весьма особенная среда окажется значительно шире, если мы обратимся к ослепительному списку имён членов Почётного Попечительного Комитета³².

Мой экземпляр книги «За пределами грамматики» был мне подарен, как и том Фулканелли, одним из основателей «Общества друзей Филеаса Лебега»³³, почётными президентами которого в начале его деятельности были известные литераторы того времени, такие как поэт Анри де Ренье (1864–1936) или романист Жорж Дюамель (1884–1966). В этих подарках в действительности не было ничего удивительного, поскольку этим дарителем был не кто иной, как дед моей молодой жены, а мне в то время едва исполнилось двадцать два года.

Конечно, наши пути быстро разошлись, но я до сих пор помню этого величественного патриарха с длинными седыми волосами, родившегося в конце XIX в., которого, кажется, прозвали «Мудрецом из деревни Б.». Он получал множество писем, поэтому ему пришлось открыть абонентский ящик на почте. Надо сказать, что после ухода на заслуженный отдых он занимал своё время издательской деятельностью и был изобретателем формулы, лежащей в основе клубов и профессиональных ассоциаций, занимающихся продажей книг по почте. Но он придавал мало значения финансовому аспекту по сравнению с заботой о независимости духа, что доставило ему некоторые трудности, так же как и его пацифизм, который, впрочем, не помешал ему выполнить свой долг, получить звание офицера запаса и принять участие в оккупации Рура после Перемирия в 1918 г. Однако в чёрные годы Второй мировой войны он предпочёл диалог с безмолвием моря.

Этот новый престарелый родственник, которым меня одарила магия брака, с тех пор как стал вдовцом, жил один в огромном особняке, который в соседней, находящейся всего в нескольких десятках километров Бретани назвали бы типичным домом жителя Сен-Мало. Фактически он занимал всего две или три комнаты, скромно обставленные и обустроенные по стандартам другого века. Уборная располагалась в неизбежном маленьком сарае в глубине сада и снабжалась газетной бумагой, заботливо предварительно нарезанной по размеру банкноты в пять тысяч, естественно, пять тысяч старых франков³⁴. Я не помню, был ли душ, но значительной уступкой современности стала установка мощного центрального отопления, необходимого для интеллектуальной работы в этом подчас прохладном и влажном краю.

Самое замечательное место было на чердаке, полностью обшитом панелями из каштана, породы дерева, отпугивающей насекомых, особенно пауков, и превращённого в огромную

библиотеку, где издатель хранил свои многочисленные книги, заботливо поставленные рядами на полках. В конце библиотеки была устроена небольшая комната, мансарда с видом на море, келья для добровольных отшельников, полностью захваченных своим чтением, чья магия могла превратить это строгое место в пламенеющий альков.

Восьмидесятилетнему старику нравились долгие дискуссии, в которых он излагал свою гуманистическую и позитивистскую философию³⁵, свою парадоксальную веру в разум и неограниченный прогресс наук. Он сам написал несколько брошюр, одна из которых носила название, которое было довольно провокационным: «Библия в огне», за которым сразу же следовал подзаголовок: «о Разуме». Эти антиклерикальные приметы — вероятное наследие его первой карьеры в качестве «чёрного гусара»³⁶. Республики и учителя, разочаровывали меня своим кажущимся отсутствием открытости к бесконечному, своим холодным отношением к таинственной, нерассудочной и мятежной страсти. Но следовало уметь читать между строк и разгадывать многочисленные знаки, которые в то же самое время проявлялись многими способами: прежде всего, это — всецело сыновняя любовь к друиду Филеасу Лебегу, затем отношения с большей частью корреспондентов журнала «Atlantis».

Многие из его книг, особенно те, из-за которых пройти в его кабинет было почти невозможно, поскольку они складывались в стопки по мере их получения и в любой момент могли обрушиться на нежеланного посетителя, отстаивали совершенно иную точку зрения. Как, например, переиздание «Урока Платона»³⁷ некоего Дома Неромана³⁸, изложившего в этой книге своё истолкование Числа Зверя³⁹, — её однажды утром принёс ему почтальон, так же, как обычно приносил и многие другие эзотерические издания, чаще всего пронумерованные и подписанные экземпляры не для продажи.

В его биографии было несколько чёрных страниц, свидетельствовавших о проведённых в экзистенциальных муках ночах, отчаянии из-за жестокости судьбы, из-за смерти ребёнка, повлёкшей за собой его неожиданное паломничество в Нотр-Дам-де-л'Эпин в Шампани, в базилику с бесчисленными каменными горгульями, отвергающими все оттенки тоски и поэтому захватывающими внимание прославленных посетителей, таких как Виктор Гюго, или Ж.-К. Гюисманс⁴⁰, или ныне основательно забытый поэт Поль Фор⁴¹, дальний свойственник его семьи, а значит, и моей.

Очевидно, что я не мог беспристрастно или равнодушно прочесть эти предложенные моему вниманию книги Филеаса Лебега или Фулканелли. Они продолжают жить в моей личной библиотеке и в моём сердце, так же как и память о человеке, который меня с ними познакомил для того, чтобы подвергнуть испытанию мою проницательность. Эти труды разума, в глубины которых нелегко проникнуть, по мере прочтения действительно заставили меня задаться вопросом о смысле, который следует постичь, по ту сторону соблазнительной заумной видимости, верхъестественного блеска. Именно таким образом я постепенно осознал, что есть возможность существования более абстрактного измерения, действительно духовного, а не только психического. Подобного солнцу, слишком ослепительному для того, чтобы смотреть на него непосредственно. Только одна луна посредством своих изменчивых отражений даёт о нём представление.

Прошли годы, родители умерли, и некоторые друзья уехали, влекомые своими судьбами.

Чтобы быть точным, в 1987 г., в прекрасную послеполуденную пору конца сентября, в Шербуре, когда свет солнца начал заметно смягчаться, я возымел намерение отправился на юг в небольшой город Кутанс, резиденцию епископа, решив воспользоваться свободным временем и познакомиться немного лучше, чем обычно, с этим скромным краем, именуемым Котантен⁴². В то время меня действительно определили в портовый город для того, чтобы я завершил своё образование молодого офицера военно-морского флота, в место, куда я должен был вернуться позднее, спустя два года, которые я проведу в Бресте.

В тумане Шербур казался мне немного сонным, ожидая — отныне тщетно — захода больших лайнеров из Америки. В течение десятилетий с них регулярно сходили потоки богатых туристов, этих детей первооткрывателей, которые спешили с любопытством открыть для себя этот добрый Старый Свет, о котором их родители, несомненно, говорили им, посвящая их в тайну своего происхождения. Впрочем, эти туристы не задерживались в городе или его окрестностях, а бежали прямо к вокзалу на поезд Шербур-Париж: они отправлялись прямиком в столицу, в Нотр-Дам, Лувр или другие чарующие места дорогой Франции, лишь мельком бросив заинтересованный и уважительный взгляд на деревянного парашютиста, прицепленного к колокольне Сент-Мер-Эглиз⁴³, затем пересекали, спускаясь по узкому травянистому склону, пустынные белёсые болота Карантана, прежде чем, проезжая мимо станции Байё, находящейся вблизи библиотеки, где в то время хранился знаменитый Ковёр⁴⁴, задуматься над королевским девизом «Бог и моё право»⁴⁵, французский язык которого отсылает к подвигам герцога Гийома⁴⁶, и замечали, наконец, неожиданный византийский купол базилики в Лизьё. И на этом всё, даже тем, кто едет первым классом, остаётся лишь долго ждать прибытия, но всё-таки его дождаться, на парижский вокзал Сен-Лазар.

Могли ли они пожелать вспомнить о древней цитадели Брикс, колыбели шотландских королей, которую окружал ныне исчезнувший таинственный лес, рудимент первоначального галльского леса, в котором обитали неукротимые боевые кони? Свидетелем тех древних времён всё ещё оставался чудесный источник Св. Жувена, знаменитый тем, что он исцеляет «болезни Святых» ⁴⁷. Он прилегал к полуразрушенному приорату, который тогда продавался по цене отдалённого загородного домика.

Когда солнце уже стояло низко, на этих угодьях поблизости от него не задерживались, эти дороги были едва посыпаны щебнем, их колеи утонули в глубокой грязи, в которой кишели головастики. Верхушки деревьев живой изгороди по обочинам регулярно срезали, но деревья всё равно медленно пускали ростки, однако их чёрные замученные стволы оставались обездвиженными, застыв в молчаливой просьбе.

Когда наступал вечер, люди заметно ускоряли шаги, боясь нежеланной встречи, дурного случая, страшась встретить пустой, тоскливый и мёртвый взгляд неизвестного, столкнуться с выражением безмолвного страдания, которое зовёт вас и бросает в свою тёмную тайну, ибо в округе была жива ещё память о колдунах из Ле-Тей⁴⁸, заменившая память о колдовских ночах

леса Этанклен⁴⁹, известного как место проведения шабашей при Старом Режиме⁵⁰, который находится совсем рядом с аббатством Бланшланд. Это лес породил и другие истории, которые в своём узком кругу рассказывают старые женщины, поверяя ужасы своего детства, когда ещё практиковались ночные бдения с рассказами на местном диалекте.

У экзорциста епархии Кутанса, отца Луи Костеля, было много дел, хотя повсюду во Франции эта должность вышла из употребления в Славное тридцатилетие⁵¹, что не помешало ему опубликовать объёмистую книгу об этом предмете, — и эта книга пользовалась определённым успехом.

Здесь было много необычных мест, которые можно было найти на прогулке, включая места, описанные в научных брошюрах, сочинённых неким учёным из местной академии: например, в этой истории о Великом Агриппе, об этом гримуаре, которого каждый день приковывали к главной балке безымянного аббатства и которого на следующее утро неизменно и таинственно находили свободным от уз.

Нельзя быть полностью уверенным, что речь шла только о сказке, особенно если знать, что это за место — Монтегю-ла-Бризетт близ Сен-Ва-ла-Уг. На вершине холма, окружённого поваленными мегалитами, покрытыми зеленью, возвышался один из редких оссуариев⁵² под открытым небом — он был свидетелем чумы XVII в. Его защищала смехотворная ржавая решетка, которую много лет тому назад бедные студенты-медики выломали в поисках хорошо сохранившихся черепов для личного пользования или для продажи на улице л’Эколь-де-Медсин в Париже⁵³.

В успокаивающем комфорте машины я добрался до длинной прямой дороги, пересекающей обширную пустошь Лессе, думая обо всех этих историях, эхо которых порой мешало мне заснуть в детстве, — правда, при наличии усугубляющих обстоятельств, например, в то время, когда мне приходилось проводить ночь в одиночестве в пустынном крыле огромного дома XIX в. в Лизьё у моей двоюродной бабушки, — в доме, полученном в качестве возмещения за разрушенную бомбардировками союзников средневековую усадьбу её мужа. Впоследствии дом был выставлен на продажу и забрал с собой в неопределённое будущее знакомые призраки моего детства.

Прямая дорога продолжалась ещё более десяти километров через пустошь, которая обрела возвышенный статус благодаря её описаниям в «Заколдованной», сочинении Барбе д’Орвильи⁵⁴. Среда обитания, где жизнь разбросана на песчаной земле с редкими деревьями. И эти дороги, извивающиеся, как змеи... куда они ведут?

Они, без сомнения, вели к ярмарочной площади в Сент-Круа, где, как и каждый год, проходила одна из старейших — основанная в XI в. — ярмарка, на которую сходились на праздник урожая селяне даже из-за пределов герцогства; в этом году праздник снова отмечался, как обычно, в аллее Торговцев жареным мясом. Праздник проходил в течение трёх дней и закончился всего две-три недели назад.

Теперь дал знать о себе Кутанс: хотя шпиля его колокольни ещё не было видно, но дорога в это место была недавно расширена, что стало необходимым из-за нужд электростанций в Ла-Аг и Фламанвиле и позволило сделать регулярным движение автоколонн с особыми грузами.

Внезапно пейзаж показался мне знакомым, и вскоре я разглядел плакат с названием города, где жил старый издатель и друг покойного Филеаса Лебега, дед моей мимолётной молодой жены, которая с тех пор уже нашла свою свободу, а я — свою, отправившись тогда навстречу новой жизни, военной и морской, — подлинной жизни, если сравнивать с узким горизонтом академического мира, в направлении которого я поначалу двинулся.

Я поставил автомобиль на стоянку в месте под названием Ле Ландель⁵⁵, готовый встретиться как с лабиринтом переулков и просёлочных дорог, так и со своими воспоминаниями. Иногда время работает коварно, и мы думаем, что в совершенстве помним путь, топографию, но блуждаем в своих поисках, хотя искомое место остаётся прежним и неизменным.

Много раз я разочаровывался, думая, что достиг цели, и в конце обнаруживая, что это не так.

Наконец я узнал огромный дом, который предстал перед моими глазами; все преграды позади.

На окнах стало больше занавесей, а посреди лужайки появились следы большого костра.

Я догадался, и мою догадку подтвердил бакалейщик в лавке на углу улицы, что тот, кто какое-то время также был мне родственником, недавно умер, но всё равно — из-за стеснительности или уважения к тому, как разворачивались события, — я решил не приближаться, довольствуясь воспоминаниями и предпочитая впредь вести с ним диалог посредством одного только чтения, перечитывания сочинения Филеаса и, ещё более, Фулканелли.

В осеннем саду, раскинув свои ветви за ограду, яблони дарили прохожим свои золотые плоды.

Всего-то надо протянуть руку.

Накануне меня встревожил странный сон.

Огромная волна приближалась к суше, готовая смести всё на своём пути.

Её гребень уже нависал, предвещая неизбежное скорое низвержение и затопление. Едва видимый высоко вверху, туманный, белый, он, казалось, летел под крики белых морских птиц, и волна серой сплошной массой, огромной плотной стеной, оживлённая неудержимой силой, двигалась прямо к берегу, которому, без сомнения, было не под силу её остановить.

Я подумал, что вижу нечто подобное самой идее плотины наоборот, негатив киноленты о плотине; другими словами, чистое движение, принявшее форму разрушителя миров.

Не знаю, что я делал при этом, но мой страх был так же велик, как эта волна.

На следующий день я подумал о том, что мой отец, когда я родился, строил планы поселиться поближе к его собственным родителям, в окрестностях Фрежюса. Это было в 1959 г.⁵⁶

Стена из воды обладает такой силой, что засасывает меня в себя.

Пузыри, водовороты; обычно в этот момент спящий просыпается.

Но второй сон немедленно занял место первого и перенёс меня в самый центр опустошённого города, города, где я родился.

Жители с блуждающими взглядами, серой кожей и поседевшими волосами бродили среди обломков в поисках убежища. Они присоединялись к другим, укрывшимся в заваленных мусором подвалах. Все молчали в ужасе, долго разглядывая меня, и когда я обращался к ним, на все вопросы ответом было только молчание и растущий ужас в глазах.

Ужасный прошёл по этим местам; Ангел Апокалипсиса постучался в их двери.

Молодая женщина слегка повернула голову в мою сторону, когда я проходил мимо неё, и едва заметно улыбнулась. Лохмотья, в которые она была одета, как и все беженцы, только подчёркивали её красоту, которую не могли заставить поблекнуть никакие обстоятельства.

Я улыбаюсь ей в ответ, заметив под её алым платьем округлившийся живот: она беременна. Наши глаза встречаются, и я сразу же в них тону, не в силах сопротивляться их изменчивым отблескам — то синим, то зелёным, а иногда отблески подобны серой ряби, пробегающей по поверхности глаз.

Я погружаюсь в бесконечное путешествие.

Наконец, я обнаружил внутреннее море. Оно простирается так далеко, насколько может видеть глаз, а над ним нависает нечто похожее на огромный каменный купол, и от этого пространства красноватого неба, прорезываемого молниями, на мгновения разрывающими окружающий полумрак, исходит необычный слабый свет.

Я плыву, я неистово плыву к горизонту, где восходит надежда, минеральное яйцо, скала, Камень, лежащий в основании.

Остров спасения, Делос⁵⁷. Или скорее, Мон-Сен-Мишель.

Завтра, поскольку сегодня уже несколько поздно, я отправлюсь туда.