«Воспоминания о Франце Бардоне»

«О, мой папá…» Так начинается немецкая песенка о клоуне, которую очень любил мой отец — Франц Бардон, и пластинку с записью которой часто слушал. Он родился 1 декабря 1909 года в чешском городке Óпава, по-немецки — Троппау, и стал первенцем в семье Виктора и Хедвики, урожденной Геродковой. Дед работал тогда наладчиком станков на местной текстильной фабрике «Юта», а в свободное время занимался герметической наукой. Его я совсем не помню. Дед скончался, когда мне еще не было и шести лет: упал с дерева, собирая соцветия липы. Память сохранила лишь детские впечатления о его похоронах. Это случилось во время Второй мировой войны.

Как старшему сыну Францу пришлось заботиться о младших братьях и сестрах, которых у него было двенадцать, но большинство из них умерли в детском возрасте. До совершеннолетия дожили лишь четыре сестры: Стефания, Анна, Мария и Беатрикс.

После окончания начальной школы отец пошел на курсы механиков по ремонту швейных машинок при заводе «Минерва». Именно в этот период, как отмечается в автобиографическом романе «Фрабато», произошли поразившие наставников перемены в его характере и письме, после которых даже родной отец признал в сыне ниспосланного Божественным Провидением гуру. В молодом человеке открылся дар ясновидения, весть о котором быстро разнеслась по ближнему и дальнему окружению, увеличив число друзей и знакомых. Выступая с лекциями о сверхъестественных силах, отец представлялся публике под псевдонимом «Фрабато» — сокращение от Франц (ФРА), Бардон (БA), Tроппау по-немецки и Опава по-чешски (TO). Кстати, о знакомстве отца с мамой. Девушка услышала о его необычном даре, и поскольку на ее руку претендовали двое парней, обратилась к Фрабато с вопросом, кто из них станет ее мужем. История известна мне из воспоминаний доктора М. К., одного из последователей отца.

Отец не хотел иметь детей, поскольку они могли помешать его занятиям. Мать же, наоборот, без детей не мыслила своего существования. Пришли к обоюдному согласию при условии, что она возьмет заботы о потомстве на себя. По расчетам известного немецкого астролога, я должен был родиться 4 февраля 1937 года. Но, вопреки прогнозам, я появился на свет 4 января, то есть недоношенным, как раз ровно на месяц. Жена одного из знакомых отца, забеременевшая одновременно с моей матерью, родила сына именно 4 февраля 1937 года, и впоследствии у того обнаружились невероятные способности к языкам. Когда папа пришел в роддом меня проведать, акушерка захотела его разыграть и сообщила, что родилась девочка. Но он твердо знал, что мальчик. Врач родильного отделения был уверен, что я не жилец на этом свете. Кроме множества разных болезней, у меня оказалась вывернута ступня в области щиколотки. И тут преждевременные роды сыграли позитивную роль, поскольку мышцы и связки лодыжки не успели затвердеть. Отец интенсивно разрабатывал мою ногу, делая массаж с отварами лекарственных трав. Уже через месяц стопа была в правильном положении, так что даже не было заметно, какая из двух пострадала.

Детство и юность мои прошли с мамой и бабушкой в Гильшвице (по-чешски Килешовице), в пригороде Троппау/Опавы. Я плохо помню войну, несколько лучше ее конец, когда отец вернулся домой из концлагеря. Около двух недель, пока менялась ситуация на фронте, мы прятались с ним в погребе, среди свеклы и картофеля. После войны, как всякий мальчишка того времени, я собрал большую коллекцию боеприпасов и пороха. Никогда не забуду, как в моих руках сработал взрыватель артиллерийского снаряда после того, как я врезал по нему камнем. Спас меня отец, пинцетом вынув осколки из разных частей тела. Не прошло и четырех месяцев после заживления первых ран, как я получил новые: ожоги второй степени на лице, шее и конечностях, когда я и мои товарищи пытались разжечь костер в окопе при помощи пороха. Отец снова выходил меня, делая перевязки, хоть поначалу и отказывался это делать, укоряя в том, что предыдущие ошибки меня ничему не научили.

После войны отец обосновался в Опаве. Врачей в местном госпитале, который назывался «У рыцарей», сильно не хватало, и его взяли одновременно заведующим и лекарем. Помню, что

квартировал он рядом с госпиталем. Позже, уйдя с поста администратора, купил дом по улице Облоуковой, 22, в котором прожил до конца своих дней.

Переехать в Опаву, где он начал собственную практику, отец предложил и нам, но мама не захотела оставлять в Гильшвице ферму на руках одинокой бабушки. Отцу пришлось искать домработницу, которая бы занималась обустройством его быта. К деревенским занятиям в Гильшвице у него вовсе не лежала душа. Он всегда находил предлог, чтобы уклониться от помощи по хозяйству. В этом мире у отца была другая миссия.

Время от времени я навещал его, когда мать посылала за чем-нибудь в город. Приезжал туда на велосипеде. Да и отец регулярно, не менее двух раз в неделю, как правило, по средам и воскресеньям, обедал в кругу семьи. Иногда мы все вместе ходили в кино или театр. Летом, после совместного обеда, часто бродили по окрестностям или отправлялись на экскурсию, например, в Грефенберг, в горный Есеник или еще куда-нибудь. Отец также регулярно навещал своих знакомых в Богемии, Моравии и Словакии, а некоторых из них лечил. Среди его пациентов были видные деятели искусств, известные композиторы, политики, жена одного министра и многие другие.

После войны Фрабато ездил по стране с лекциями, демонстрируя необычные трюки, заставлявшие аудиторию поверить в существование Высших Сил. Помню, как ребенком я сопровождал его на такие лекции и собирал плату за вход, когда человек, который обычно это делал, болел. Память запечатлела сцены, как отец проводит гипнотические сеансы, читает письма в закрытых конвертах, с завязанными глазами ищет спрятанные предметы и проделывает другие подобные фокусы.

Зимой отец предпочитал путешествовать поездом, а когда становилось тепло — собственным транспортом. Сначала у него был небольшой мотоцикл Ява с объемом в 100 кубиков, затем с объемом побольше, в 250 кубиков. После получения мною аттестата зрелости этот мотоцикл достался мне по наследству. Позже отец приобрел более мощную Яву350. Некоторый период времени после войны у него были две машины, не помню, какой марки. Потом он купил себе одну подержанную, которая прослужила ему много лет. Скоростью она не отличалась, но его полностью устраивала. Нас с сестрой отец часто вывозил на поиск лекарственных растений. Мы собирали зверобой (Hypericum perforatum), хвощ полевой (Equisetum palustre), подорожник, ромашку, крапиву, березовый лист, корни одуванчика или листья боярышника. В Гильшвице, на огороде за амбаром, бабушка тоже выращивала целебные травы: руту, мелиссу, абсент (трава полыни) и другие, которые отец использовал для изготовления микстур. Кроме общеизвестных лекарственных трав, мы собирали для отца бурьян, например, некоторые виды гречишника (Polygonum). Отец утверждал, что и в сорной траве бывает прок, даже в овсяной соломе; что в каждом растении содержится нечто, что может принести пользу людям.

Ежемесячно отец на неделю отправлялся в Прагу — зимой сначала поездом, потом на машине. Для этих целей он купил себе старенькую Татру 74b. Позже подарил ее своему лучшему ученику, а себе заказал в Германии Фольксваген-жук. В Праге отец лечил пациентов и читал лекции своим ученикам. В последние годы жизни вместе с госпожой Вотавовой, личным секретарем, работал над книгами. Во время школьных каникул мне случалось его сопровождать. Он любил одиноко бродить по ночному Вышеграду, где находится замок и кладбище чешских знаменитостей. Там он в тайне ото всех проводил свои магические сеансы.

Гимназистом я часто бывал в отцовском доме в Опаве. И когда отец впервые дал мне прочесть статьи о йоге на чешском языке, мне показалось, что европейцу они должны быть чужды и непонятны. Спустя какое-то время, когда я уже изучал медицину в университете, появились чешские переводы отрывков из первой книги отца «Путь к истинному адепту»¹.

Первоначально планировалось ее название — «Врата к истинному посвящению», но почти так же называлась ранее изданная книга Р. Штайнера², и редактору пришлось название поменять.

Все в округе знали, что отец обладает сверхъестественными способностями. Он помогал находить тела утопленников, используя фотографии этих людей. Он участвовал в поиске пропавших без вести во время войны, предсказывал будущее и многое другое. О его даре знали и мои сверстники, и преподаватели гимназии, где я учился. Вспоминается такой случай: у одной моей одноклассницы пропали деньги. В школе решили, что их украли. И тогда ребята снарядили меня к отцу, чтобы выяснить, где искать. Когда я явился к нему с вопросом, он не только был в курсе событий, но и тут же отправил меня обратно, сообщив, что с деньгами все в полном порядке. Когда я вернулся в класс, они действительно были уже найдены. До сих пор не знаю, каким образом.

К воспоминаниям одного из отцовских учеников хотелось бы добавить несколько деталей обстановки дома. В кабинете на правой стене висел портрет загадочного человека с проницательным взглядом. Когда я спросил, кто это, отец ответил, что это мудрец Махум-Тах-Та, живущий в горах. Больше он мне ничего о нем не рассказывал. Позже на стене появились две большие доски с изображением поверхности человеческого тела, сзади и спереди, с точками для акупунктуры. Часто я видел на столе металлическое блюдце с сургучом и иголками для изготовления талисманов. А в уже упомянутой ранее приемной был установлен один из первых в Чехии телевизоров — здоровенный ящик с крохотным экранчиком.

Когда я начал учебу в Брно, то навещая отца по субботам, после обеда смотрел телевизор, что по тем временам было большой роскошью. Но я никогда не видел, чтобы передачи смотрел отец. Когда я уходил спать, он все еще работал, а с рассветом был снова на ногах. Не знаю, когда он ложился и во сколько вставал, но точно знаю, что спал он очень мало.

Воскресным утром я уезжал в Гильшвиц, чтобы увидеться с мамой, а отец появлялся там к обеду. Помещение кухни, где производились дистилляции, повторные перегонки, фильтрации, декантации и другие действа для приготовления лекарств, хорошо описал доктор М. К. Это был рай ароматов и красок. Меня всегда восхищало, как дистиллят при многократных перегонках меняет цвет: от чистейшего красного рубина до синего или золотисто-желтого. В доме была также небольшая отдельная гостевая квартирка для пациентов, приезжающих из-за границы, в основном, из Германии, Швейцарии и Австрии. По стенам этого жилища были развешаны изображения Духов природы, на столе стояла светло-фиолетовая пепельница и такого же оттенка ваза. Отец очень любил светло-фиолетовый цвет.

Как отметил доктор М. К., отец курил сигареты «Фемина», иногда по 40, а то и 60 штук в день. Эти сигареты изготавливались из корешков табака, приятно пахли кумарином (свежим сеном) и очень быстро гасли. Я часто становился свидетелем того, как в новогоднюю ночь отец до полуночи курил, и затем внезапно бросал курение на целый год. Он утверждал, что таким способом укрепляет силу воли. Спустя год курение возобновлялось.

А еще он любил пить черный кофе. Я помню, как однажды вечером, заглянув в кофейную чашку, он в точности описал, чем в этот момент занимался его знакомый. Кофе был для него, словно волшебное зеркало. Питался отец обыкновенно. Мама рассказывала, что лишь однажды, когда меня еще не было на свете, готовясь к какому-то особому магическому сеансу, он выдерживал строгий пост в течение более 40 дней.

В юности отец увлекался фотографией, снимая пластиночным фотоаппаратом с фильтрами. Он часто использовал его для фотографирования Духов. На одной из пластин была запечатлена Сильфида на лесной тропинке, на другой — Ундина у ручья. На этом втором фото вокруг Ундины был хорошо заметен плотный светящийся овал. Отец также показывал мне фото Водяного, правда, очень маленького, поскольку снимок был сделан с большого расстояния.

А еще в отцовском доме был чердак, заполненный множеством сушеных лекарственных

растений. Здесь среди ягод можжевельника хранился и всяческий ненужный хлам. Но меня гораздо больше привлекал подвал, где на полках стояли бутыли с настойками, вытяжками, спагирическими эссенциями и эфирами всех цветов радуги. Некоторые из них, содержащие химикаты, были плотно заткнуты специальными гладко отшлифованными пробками. В жестяных банках находились чистые металлы, такие как сурьма для сплавов и работ по магнитной сепарации. В других емкостях были ртуть и неметаллы: сера, фосфор и т. п. Здесь мой отец готовил лечебные препараты. А поскольку я с четырнадцатилетнего возраста занимался разведением пчел, то для изготовления некоторых из них поставлял ему мед.

Рождество отец всегда отмечал с семьей, у нас в Гильшвице. Он появлялся перед самым ужином, приносил подарки, которые мама тайком вывешивала за окно, чтобы мы, дети, их преждевременно не обнаружили. Перед вручением подарки укладывались под елку. Стол накрывали с восходом первой звезды, поэтому детвора напряженно следила за небом, которое редко бывало чистым и безоблачным. Прежде чем начать трапезу, отец вставал, чтобы прочесть «Отче наш», и мы все следовали его примеру. Затем отец благодарил Господа за дары Его и желал нам здоровья и счастья на следующий год. И только тогда приступали к еде. По традиции основным блюдом был жареный карп с картофельным салатом, а затем подавались богемские клёцки под сладким соусом «Вилья». Его готовили из повидла, то есть сливового джема, изюма, миндаля, орехов и сухофруктов. Наконец начинались гадания: мы кололи орехи и поперек разрезали яблоки, изучая сердцевины; их правильное расположение должно было означать, что в следующем году все будут здоровы и что мы снова соберемся под рождественской елкой. После этого ритуала отец удалялся в соседнюю комнату звать Младенца Христа. Он звонил в колокольчик и приглашал Младенца войти с подарками для детей, которые весь год вели себя хорошо.

Накануне праздничного ужина мы фотографировались. Сначала это делалось на пластины отцовского фотоаппарата, позже камерой Etareta на кинопленку, что значительно улучшало качество отпечатка. К тому же периоду, мне тогда было лет 12, относятся мои первые снимки отца. У меня не было экспонометра, и выдержка всякий раз оставляла желать лучшего. К Рождеству мы доставали фотовспышку. А году в 1956 отец получил в подарок от одного швейцарца Лейку F3, которой я фотографировал до конца его жизни. Когда отца арестовывали, фотокамера находилась в Гильшвице, поэтому не была конфискована. Аппарат в рабочем состоянии до сих пор, и я храню его как память об отце. Еще одна памятная вещь — это старая отцовская печатная машинка Мерседес. А также он подарил мне книгу с личным посвящением на немецком языке. Среди сохранившихся воспоминаний — наши с ним прогулки по лесу около Градеца. Как-то раз, когда мы вышли на полянку, отец неожиданно задержался и склонился над родником. Я поинтересовался, что он там увидел, а он сказал, что лесного Духа, но в детали вдаваться не стал. Понятно, что я не видел там ничего. А однажды, когда мы спустились в карьер, отец намекнул, что среди камней обитают гномы. В другой раз он рассказал, как ему пригрозила Ундина, метнув молнию в трамвай, в котором он ехал, потому что он забыл поблагодарить ее за помощь.

Яркий след в моей памяти оставил разговор с отцом в конце 1957 года, когда он попросил, чтобы я всегда думал о нем хорошо и не верил дурным слухам. Он понимал, что арест неизбежен, а значит, приближается и его конец. Мне же казалось, что времени полно, что он будет жить долго. Но предчувствия его не обманули. В начале апреля 1958 года, по дороге домой из университета в Брно, я привычно завернул к дому отца. Позвонил снизу, но окно открыла домработница и сообщила, что отец арестован, что ведется дознание и что квартира опечатана. Там же, возле дома, я случайно встретил Герлинду Р., знакомую отца, только что приехавшую к нему из Западной Германии. Мне оставалось только проводить женщину на вокзал.

Во время следствия со стороны сотрудников тайной полиции в адрес отца сыпались лживые обвинения. Они называли его плохим человеком, а я вспоминал его предупреждение о том, что не должен этому верить. Последний раз я виделся с отцом в июне 1958 года. Мы с мамой

навестили его в Остраве, где его допрашивали. Сестра тогда работала в колхозе, ухаживала за телятами и заразилась грибком, трихофитоном, который передается людям от животных. По всему ее телу пошли огромные пятна, сестра не могла показаться на людях, и никакие лекарства не помогали. Поэтому мы и обратились за советом к отцу. Он рекомендовал обертывания сушеной крапивой, и постепенно сыпь стала проходить, а через месяц исчезла вовсе. Таким образом, моя сестра оказалась последней пациенткой отца, правда, заочно.

Во время этого прощального визита, после которого мы больше не видели отца живым, он попросил маму передать ему в тюрьму кусочек копченого сала — почему-то ему сильно захотелось. Мама исполнила это странное желание. Спустя какое-то время отец пожаловался на острую боль в животе, но надзиратели решили, что он симулирует. Три дня он провел в ужасных мучениях, прежде чем его перевели из Остравы в Брно, в больницу для заключенных, где он и скончался 10 июля 1958 года от воспаления поджелудочной железы.

Доступ к телу не разрешили никому из родственников. В оцинкованном гробу его доставили в Остраву, где и похоронили. На погребении присутствовали только самые близкие люди, которых мы известили письмом или по телефону. Напечатать некролог нам не позволили. Полиция опасалась, что на панихиду соберется большая толпа поклонников и что это может привести к непредсказуемым последствиям. После похорон из личных вещей отца нам вернули только костюм, часы и обручальное кольцо. Все остальное, включая золотые кольца с драгоценными камнями, а также золотые талисманы, которые он носил на шее, было конфисковано в пользу государства, хотя отец не был осужден. Он должен был предстать перед судом по обвинению в неуплате налогов на алкоголь, который использовал для консервации лекарств. Кроме того, его обвиняли в государственной измене, потому что, как утверждалось следствием, в одном из писем в Австралию он негативно отозвался о государственном строе Чехословакии и тем самым очернил свою социалистическую родину. При передаче вещей в полиции Остравы следователь спросил, в курсе ли мы, что тело отца дважды вскрывали, и от кого именно поступил приказ о повторном вскрытии. Мы, конечно же, ничего об этом не знали. Поползли слухи о том, что на самом деле отец не умер, а его тайно отправили в Советский Союз, чтобы там выведать у него секреты приготовления лекарств.

Среди имущества отца была небольшая шкатулка с одной реликвией, которую он увел из ложи чернокнижников, поскольку считал своим долгом остановить их преступную деятельность.

После ареста отца на плечи мамы и сестры легли еще и заботы обо мне, потому что моя учеба длилась три с половиной года. В нечеловеческих условиях они трудились в колхозном телятнике, где заработная плата была невероятно низкой и составляла менее 10 чешских крон в день (по тем временам, около 0,50 немецкой марки). В предоставлении стипендии мне отказали. Руководство учебного заведения считало, что тем, у кого нет средств, образование ни к чему. Абсолютным счастьем для меня было доучиться до конца, хотя и приходилось жить в постоянном страхе, что в любой момент тебя могут отчислить по политическим мотивам. Я был благодарен Божественному Провидению за то, что несмотря на трудные времена смог получить профессию.

Через некоторое время после смерти отца сестра рассказала мне, что он являлся к ней ночью, совсем как живой. Они оба присели на кровать, и он предсказал ей, что вскоре она выйдет замуж и родит пятерых детей, что и сбылось. Она не стала посвящать меня во все, о чем они говорили. А спустя 35 лет, 23 июня 1990 года, во время встречи выпускников гимназии в Опаве одна моя одноклассница призналась, что в декабре 1957 года приводила к отцу свою знакомую, чтобы он предсказал ей будущее. Сама она заходить в дом не стала, но он все же зазвал ее в кабинет и в точности нарисовал картину того, что произойдет с нею вплоть до пятидесятилетнего возраста. Правда, умолчал о событиях одного из переломных периодов ее жизни. Все остальные предсказания оказались верными до мельчайших деталей. По сей день женщина вспоминает отца с благоговением и восторгом.

При жизни отец ничем не отличался от других людей. Так его и воспринимали окружающие.

Он выглядел и вел себя как обычный добропорядочный фермер, идеально приспособившись к той роли, которую ему пришлось играть в этом мире. Значительно позже, в свете изучения его работ, я распознал в нем гиганта духа, перевоплощенного на Земле, чтобы донести людям свет, который поможет им прорваться сквозь тьму невежества и обрести путь к Богу. К своим воспоминаниям я приложил несколько отцовских фотографий. Посвящение моей матери в своей второй книге отец (как он сам сказал) подписал так, как делал это в прошлой жизни, будучи розенкрейцером. 

М. К. Воспоминания о Мастере Фрабато

Во время антракта в переполненном лекционном зале дрезденского Дома земельных сословий не смолкали разговоры», — так начинается роман «Фрабато». Свидетельствую: так оно и было на самом деле — такая же лекция Мастера Фрабато состоялась в октябре 1947 года в Народном театре Остравы, где я и увидел его впервые. После выступления зашел в отель «Империал», в котором он остановился, и попросил взять меня в ученики. Мне было всего 16 лет, и Мастер сказал, что набор слушателей завершен, что я слишком молод и едва ли успел достаточно нагрешить, обзавестись вредными привычками и, следовательно, запаса прочности, необходимого для развития, пока не имею. С грустью я отправился домой. В голове не укладывалось, почему для достижения благородных целей я должен сперва окунуться в сточную канаву, чтобы затем начать очищаться.

Моя прежняя жизнь благочестивого верующего в один миг лишилась былого смысла. Как полагалось настоящему бойскауту, я аккуратно причащался и исповедовался, совершал только благородные поступки — и вот выяснилось, что напрасно. После глубоких раздумий я все же в чем-то с ним согласился. Однако остался при твердом убеждении, что наверняка существует возможность постигать герметизм, не пускаясь заблаговременно во все тяжкие и не подвергаясь влиянию дурных наклонностей.

У своей знакомой, которая как раз и обратила мое внимание на Мастера Фрабато, я выведал его домашний адрес и в одну из суббот при полной оснастке отправился в Опаву. В буквальном смысле, с набитым бойскаутским рюкзаком, чтобы оттуда прямиком идти в мир. Когда домработница увидела меня — в коротких кожаных штанишках, она чуть не умерла от смеха, а я с вызовом отрекомендовался учеником Мастера. Это было сказано настолько серьезно, что Мастер сразу все понял — меня впустили. И, вероятно, чтобы найти повод поскорее от меня избавиться, Мастер дал мне первое задание.

Я должен был упражняться в умении концентрироваться: научиться удерживать внимание на цвете каждого элемента минимум 10 минут и сохранять ощущение пустоты в течение получаса, не отвлекаясь ни на какие посторонние впечатления, будь то внутренние или внешние раздражители. Если справлюсь, то смогу вернуться. На достижение нужного результата у меня ушел месяц. Дальнейший процесс моего обучения происходил ровно так, как он описан в книге «Путь к истинному адепту». В то время книга еще не вышла, информация распространялась из уст в уста и строго конфиденциально.

Я жил довольно далеко от Опавы, поэтому о своих визитах к Учителю договаривался заранее. Встречи он назначал, как правило, по выходным. Если его домработница уезжала, мы стряпали сами: Мастер неплохо готовил. До сих пор помню его суп и жаркое из козлятины. Таких блюд мне раньше пробовать не доводилось, поэтому сперва они не вызвали большого энтузиазма. Но так как на гарнир были поданы мучные клёцки, то, мысленно отнеся обед к очередному испытанию, я даже получил некоторое удовольствие.

Дом на Облоуковой, 22, где он практиковал, сохранился по сей день. Внизу была зеленая дверь с латунной табличкой «Франтишек Бардон, графолог», которым, кстати сказать, Мастер официально являлся. В суде он значился присяжным экспертом по почерку. Когда оттуда приходили и звонили в дверь, на втором этаже открывалось окно, и Мастер кричал вниз: «Кто

там, что надо?» И если истец хитрил, а он, как ясновидящий, догадывался об этом сразу, тут же сообщал об этом.

Входящих в дом уже в прихожей встречал целый букет ароматов. На веранде стояли бочонки с бродившими внутри лекарственными травами, из которых Мастер затем создавал настойки, капли, экстракты, секретные эссенции, спагирическим способом приготовленные эликсиры. Для брожения он использовал натуральный мед, поставляемый сыном, который увлекался пчеловодством. После ферментации масса фильтровалась, перегонялась и подвергалась дальнейшей алхимической обработке. Тонкости этих процессов выходят за рамки данного повествования. «Это же так просто», — любил повторять Мастер, и сегодня я знаю, что это действительно так. Он собирался осветить эту тему в своей пятой книге Таро. К сожалению, из-за роковых обстоятельств, связанных с недугом г-жи Отти Вотавовой, планам не суждено было сбыться.

Мастер был настоящим целителем, что доказано примером множества вылеченных им людей. Он учился в Мюнхене, держал там настоящий экзамен. Он даже называл имя профессора, руководившего этим учебным заведением, но его я, увы, забыл. Зато у меня сохранился фотоснимок, на котором Франц Бардон в белом халате стоит среди сотрудников. К сожалению, в его время и в той стране, в которой он жил, подобное образование не признавалось.

Мне довелось быть свидетелем исцеления молодой медсестры, страдавшей рассеянным склерозом (РС), то есть недугом, считавшимся практически неизлечимым. В октябре месяце она заболела, а уже в Новогоднюю ночь, пройдя курс лечения, танцевала с мужем до утра. В большинстве случаев Мастеру приходилось спасать бедолаг, которых обычные врачи (традиционная медицина) считали безнадежными. К нему обращались за помощью пациенты из многих стран, и постепенно он обрел известность лучшего в Европе целителя.

На этаж, где находились жилые помещения, вела деревянная лестница. Домашняя кухня была оснащена газовой плитой, рядом с которой стояла та, что топилась углем. На ней производились все процессы перегонки. Чуть дальше размещалась ванная комната.

Однажды воскресным вечером, подремав немного после горячей ванны, Учитель при мне встал с постели около полуночи, выпил чашку крепкого кофе, выкурил длинную сигарету (даже сегодня помню этот запах) и засобирался на выход: основательно оделся, взял бинокль, трость со встроенным в нее клинком, надел меховую шапку и направился в какое-то укромное место, чтобы никто не мог помешать ему создавать необходимую для ритуала атмосферу. Где именно было это место, он не говорил, только однажды упоминал о каких-то охранниках. Не знаю, когда он вернулся, потому что к тому времени я уже крепко спал. Обычно мне стелили в комнате для гостей, в которой днем была приемная. В ней же находилась библиотека, к сожалению, запертая на ключ. Правда, почти все книги мною были прочитаны, но оставались еще сверхсекретные письмена, арканы, хранение которых в доме граничило с опасностью. Например, состав и рецепт изготовления «философского камня».

Кроме прочего, в комнате стояло внушительное магическое зеркало диаметром более одного метра, встроенное в деревянную раму так, чтобы могло вращаться. Обычно его покрывали черным бархатом. Но иногда, просыпаясь, я видел его открытым. Особенно загадочно мерцали частицы позолоты при свете полной луны. Подробности о его назначении и применении представлены в работе Мастера «Практика магической эвокации»³.

Учитель поднимался с рассветом. Когда вставал я, мы вместе завтракали бутербродами и пили кофе с молоком. В течение дня я помогал ему по хозяйству и в его повседневных делах, что-то мы покупали в магазине. В один из своих визитов я красил окна, в другие дни сопровождал Мастера к портному или еще куда-то. Иногда мы ездили на лекции в его скромном

автомобильчике, настолько тесном, что двоим в нем едва хватало места, поскольку там же лежали все необходимые для выступления принадлежности. Когда лекции проходили в небольших населенных пунктах, я продавал билеты, а ночью, по дороге назад, мы беседовали. Все то, о чем рассказывается в романе «Фрабато», он представлял на публике, и даже больше. Например, в одеянии йога ложился на осколки стекла, а кто-нибудь вставал ему на грудь, не причиняя при этом вреда, или же он усилием воли отключал свое сердцебиение, или демонстрировал другие феноменальные способности мага высокого уровня.

Если я оставался на воскресенье, мы на мотоцикле, а позже на автобусе или поезде ехали обедать с семьей Учителя: женой Марией и детьми Люмиром и Мари, которые жили в пригороде. Обед, приготовленный его тещей, тоже Марией, представлял для меня верх кулинарного мастерства. До сих пор с умилением вспоминаю ее фирменное блюдо: шницель из свинины в панировочных сухарях и с квашеной капустой по-силезски — с добавлением лука и картофеля.

Теща и зять неплохо ладили друг с другом. Небольшое хозяйство семьи включало домик, приусадебный участок в три с половиной гектара земли и живность: несколько коров, двух коз, пару свиней и домашнюю птицу. За сараем находился огород, который всех их кормил.

Теща Учителя рассказывала, как однажды во время уборки урожая, когда оставалось доставить под крышу последнюю повозку с зерном, внезапно надвинулись черные грозовые тучи. Они так сгустились, что ливень, а то и град, могли начаться в любую секунду.

— Лицо Франца исказилось до неузнаваемости, — вспоминала женщина, — бормоча что-то невнятное и делая странные движения руками и пальцами, он подчинил облака своей воле, направив на них всю свою силу. Вначале видимых изменений не происходило, но постепенно движение облаков замедлилось, они стали рассеиваться, ветер ослаб, дождь прекратился, и вскоре снова засияло солнце. Только раскаты далекого грома напоминали о том, что могло случиться, но обошло стороной.

После сытного обеда, поблагодарив хозяев за гостеприимство, я отправлялся домой, а Учитель оставался со своими. По вечерам он обычно ходил с женой в кино или театр, а затем возвращался к себе в мастерскую, где всегда было чем заняться. Совершив ночной обряд, он записывал на диктофон свои наблюдения, сообщения об открытиях и дневные впечатления для своего секретаря и ученицы г-жи Вотавовой, находившейся в Праге. Именно ей, а также жене и сыну Люмиру адресованы посвящения в его книгах.

В Праге у Мастера была группа последователей. Одна из учениц, например, сделала иллюстрации для его произведений — рисунки карт Таро. Он также уделял много времени сбору лекарственных растений. Иногда ему нужны были какие-то особые коренья, и тогда мы (его сын Люмир, который также был в этой группе, и я) отправлялись на их поиски в отдаленные районы. Помню, как мы долго искали белую брионию и нашли ее на заброшенной каменной стене довольно далеко от Опавы. Некоторые редкие растения, такие как росянка, приходилось покупать в аптеке. На ее основе Мастер готовил снадобье для снижения давления. Собирать целебные травы помогали ему не только дети, но и домработница. Лекарства он создавал в основном гомеопатические. В тонкий блокнот заносился список этих микстур с соответствующими им диагнозами и процентной концентрацией раствора. Блокнот потом был конфискован полицией. Когда во время допроса я спросил о судьбе этого бесценного каталога, мне ответили, что он был уничтожен вместе с другими рукописями.

Свою будущую жену Мастер встретил случайно, или точнее, волею Судьбы. Мария пришла к нему с двумя фотографиями мужчин, за одного из которых собиралась выйти замуж. Мага она решила спросить, кто из них двоих станет ее мужем. А тот уклончиво ответил, что этот парень будет примерно его роста, иметь такие же, как у него, нос и глаза и, в принципе, будет выглядеть примерно так же, как он. И все. После этого он обратился к ее семье в Гильшвице с просьбой сдать ему в аренду жилье. Под самой крышей их дома как раз нашлась небольшая

свободная комнатка размером примерно 2 на 2 метра, которую он и снял. Из мебели в ней размещалось только самое необходимое: кровать, столик, табурет и книжная полка. Некоторые из вещей Мастера так и остались в этом доме, например, инструменты для электризации и намагничивания, а также другие устройства, которыми пользовались натуропаты и которые по тем временам считались суперсовременными. Однажды случайно, или, возможно, Мастер специально все так устроил — мне довелось присутствовать при облучении лекарств. Самые невероятные чудеса происходили на крошечном пространстве его обители. Например, Мария рассказывала, как переписывая для Мастера магические заклинания, диктовала их себе вполголоса, и вдруг в комнате возник черный петух и захлопал крыльями. Она до смерти перепугалась, но, вспомнив наставления Мастера, громко выкрикнула:

— Адонай!⁴

Призрак тут же испарился.

А еще как-то во время вечерней прогулки им повстречался монах. Мастер спросил:

— Ты его видишь?

Она ответила «да», и монах исчез.

Мария часто сопровождала мужа в поездках, в том числе в Дрезден, где в районе Радебойль он изучал руны на каком-то культовом камне. Она была с ним и в Вене, во время его встречи с известной писательницей и экспертом по Тибету Александрой Давид-Неель. На момент ареста у Франца Бардона оставались книги, взятые из библиотек Дрездена и Берлина. После его смерти Мария забрала их у полиции и вернула владельцам. Несколько своих рукописей Мастер объединил под названием «Арион».

Но вернемся к дому, где он практиковал. Кабинет Мастера находился рядом с кухней. Из его окон открывался вид на соседский сад. Под самыми окнами располагался огороженный со всех сторон дворик, где у стены дома стояла скамейка, сидя на которой можно было приятно поболтать, например, о тайнах Акаши. Сюда же выходили окна полуподвала, в котором первично обрабатывались лекарственные растения: сушились, резались и прессовались, чтобы впоследствии перекочевать в бутыли. А в его передней части находилась встроенная газовая горелка, на которой Мастер собственноручно показывал мне, как из золота делается конденсат. Тогда этот секрет был известен лишь избранным посвященным, поскольку время публикации книги «Путь к истинному адепту» еще не пришло.

В кабинете у окна — рядом с круглым столом, покрытым стеклом, сквозь которое просматривался планшет со знаками зодиака и буквами — стояло мягкое кресло. В центр стола обычно водружался хрустальный шар, который использовался Мастером во время сеансов ясновидения. На стене над креслом висела картинка с изображением богини Махалакшми, а иногда ее меняли на Махадеви или других. Вдоль стен шли полки, заполненные различными предметами и книгами. В углу на табурете располагалась коробка с листами бумаги для заметок, на которых Мастер делал записи и составлял гороскопы. Здесь же была кушетка для клиентов и пациентов. Я тоже часто сидел на ней, когда Учитель объяснял, как работать с планшетом и пентаклем, учил меня астральному письму, умению устанавливать контакт с умершими или своим ангелом-хранителем.

В то время я только начал изучать медицину. Еще одно мое воспоминание о присутствии в его рабочем кабинете связано с моментом, когда Мастер объяснял мне значение Акаши при обработке лекарств. Нет необходимости напоминать, что не инструменты были тут главными. Спальня находилась вблизи кабинета, но я заглядывал в нее крайне редко, чтобы не нарушать покой Мастера, который там отдыхал. Будучи как герметик пока только в зародышевом состоянии разв